Москва 2001

Нить судьбы, скользящая из-под всемогущих пальцев Мойры, является нам коридором, в который мы попадаем, рожденные из праха, честно проходим свою анфиладу комнат, а когда вновь обращаемся в прах, быстро идем в обратную сторону. Те, кому удавалось вернуться, преодолев дорогу трижды, говорят, что все комнаты изучены до мелочей, и прикосновения ладони помнят каждую дверную ручку. Что-то детское блуждает в памяти как путник со свечой по болоту. Причастность к своему коридору человек понимает с годами.

В Ольгиной судьбе первым осознанным жизненным пространством был Мурманский поезд, к которому в ее городке прицепляли два нечистых плацкартных вагона. В туалете на полу плавала серая тряпка, белье было влажным, в проходах на брезентовых рюкзаках сидели длинноволосые туристы и пели под гитару - "Я бы сказал тебе много хорошего:". В Москву она могла попасть, только разделяя с ними эту ночь и кипяток из титана. А потом песни, ненавистные ей со времен студенческой юности, Сергей слушал в машине, отбивая крепкими загорелыми пальцами ритм на приборном щитке. Ольга купила в киоске такую же кассету, и тогда, накрывая стол к ужину или, гладя мужу рубашки, она могла переноситься в фиолетовый мрак машины, чувствовать ладонь любовника на своем колене и быть почти счастливой.

Все это богатство впечатлений далось ей не сразу. Десятки комнат оставила она позади, иные с легкой грустью, иные с чувством благостного избавления. Времени-то прошло много:. Она даже не успевала считать годы и менять записные книжки. Но вдруг исполнилось тридцать, и планета бесстрастно продолжила вращаться. Ольга уже постоянно носила в сумочке сотовый телефон и ждала звонка, который вот-вот должен был раздаться из шелковых потрохов и дать сигнал к новой эре летоисчисления. В тридцать пять лет организм распадается как колония клеток, в тридцать семь поэтов убивают, а у женщин повышается риск рождения ребенка дауна. Но телефон цинично молчал, и ей начало казаться, что она обманута всем прожитым. Собственный возраст обесценивал достижения, куда-то вкрался изъян. Шла будто бы по прямому коридору, своим путем, к своей цели, в чужие комнаты не заглядывала, а зашла в тупик. Дорога из желтого кирпича покрылась грязным налетом злословия, новый век смотрит равнодушными немигающими глазами роксуэльских человечков. А начиналось-то все так многообещающе!

Было естественно, что со своей золотой медалью и рекомендациями райкома, Ольга легко поступила в Московский Университет. Но радость этой победы померкла перед общежитием, в котором ей предстояло слиться с сотнями таких же, как и она провинциалок. Девушки, ошалевшие от соблазнов большого города, пачками сходили с ума. По утрам из-под простыней на соседних кроватях торчали голые мужские ноги с грязными ногтями, ранней весной с верхних этажей на асфальт с шумом выбрасывались шизофреники. И естественно, что каждые выходные Ольга рвалась в родной городок.

"Я требую, чтобы Вы навели в уборной порядок", - ругалась она с полупьяной проводницей, а та в ответ блестела стальными зубами и упивалась своей дремучей первобытной силой. Но зато сегодня ее уже нет в живых, и лишь на Пасху на ее могилке дородные внучки наводят порядок, моют грязные тарелки с ритуальными огрызками куличей, выдергивают завядшие цветы. Та эпоха ушла в историю, дверь заколотили. Между Москвой и северным городком был пущен дорогой фирменный поезд, и с ним Ольга въехала на самые высокие столичные холмы.

В бывшем зале правительственных делегаций Международного Аэропорта Шереметьево за тремя стеклянными дверьми и спинами угрюмой охраны - полумрак тяжелых драпировок да мягкие ковры. По стенам зазывно светятся бра, порхают услужливые дивы в серых коротких юбочках. Ольга выходила на лестницу и с удовольствием смотрела вниз на прожитое и отмечала собственное неуклонное восхождение. Хороша, почти богата, умна. Стоит лишь ей произнести на слух самую обыкновенную, но все же приобретенную в Москве фамилию, как и зомбированные стражи дрогнут, и двери распахнутся, и весь мир склонит перед нею голову:.. Не весь, конечно, но и так хорошо:.

Джеральд сидел в низком кресле, облокотившись на неизменный костыль, Ольга сидела рядом на диванчике и пила минеральную воду, а суетливая Даяна топталась на месте, расточая радостные и вместе с тем нетерпеливые улыбки. "Это была очень плодотворная встреча", - вещал Джерри. "Я счастлива, работать с тобою", - поддакнула Даяна. "Да, я думаю, что мы смогли достигнуть многих принципиальных договоренностей, и в этом смысле Ваше, Джеральд, личное участие:", - подхватила Ольга. Ей всегда нравились чинные долгие проводы с бессмысленными учтивыми реверансами. Тяжелой шалью с плеч сползало напряжение ревизионной недели, стихал шум переговоров, птичий гомон конференций, становилось уютно за свой талант и успех. Комплименты старого Президента обещали прибавку к заработной плате. Снова скоро будет Нью-Йорк:. И толстые белочки в Центральном Парке, и распродажи на Пятой Авеню, блестящий шоколадный эфиоп в любимом отеле на Лексингтон, сумерки в аэропорту Кеннеди.

Таким бы ее мир чуть меньше года назад. Интересно, изменилась ли она с тех пор? Когда Ольга случайно застала врасплох свое отражение в зеркале, она увидела напряженную молодую женщину в черном бархатном костюме. Смуглое лицо без заметного макияжа, пунцовый маникюр, обесцвеченная в салоне тонкая серебряная прядь волос в длинной косой челке, и отчего-то отчаянно тоскливый ищущий взгляд. Словно мышь, загнанная в угол буфетной полки. Она до ужаса себе не понравилась, и зеленая как болотная трясина скука неожиданно захлестнула ее изнутри. "Мы надеемся:", - монотонно продолжал Джеральд. "В следующий раз:" - вторила ему Даяна. Какая скука! Скука! Чувство уютного триумфа с шипением растворилось, как заменитель сахара, оставляя приторный ложный химический вкус. Сейчас они по-европейски расцелуются, прижимаясь щекой к щеке, и старик скажет - "Береги себя!", а она, сделав рукою "Бай-бай!" спуститься вниз, сядет в служебный "Мерседес" и поедет домой на Ленинский проспект. Муж приготовит ей ужин, они выпьют перед телевизором по бутылочке пива и лягут спать: Карфаген уже разрушен, и живет она по времени лилипутов - маленькие сутки, маленькие ночи, короткая вечность, карманная недостижимость:

Может быть, все было и по-другому. Но Ольге эти воспоминания казались сном - про то, как она глубоко вздохнула противный холодок, разлившийся по телу, и мысленно произнесла - "Мне скучно, бес!" Неуловимое движение всколыхнуло порядок зала ожидания, дрогнули ряды охраны, скользнули стеклянные двери, и в зал вошла еще одна пара. "Черт побери!" - пронеслось у нее в голове, - "Ну, почему - не мне?". В зал вошел потрясающий мужчина!

Было в нем что-то несказанно привлекательное - глаз не оторвать, хотя и ничего особенного. Правда, в плечах фольклорная "косая сажень", и высокий рост, и длинные мускулистые ноги, крупная голова с прямыми темно-русыми волосами. Легкая проседь, гладкое загорелое лицо. С одной стороны, ходячая реклама одеколона, а с другой, всепожирающий внутренний огонь. Идет напряженной походкой через зал, а от него расходится разрушающее излучение. Четвертый ректор! Обнимет, поцелует и спалит дотла. "Почему не мне?" - подумала Ольга, потому что с ним, конечно, была дама. Обычная как печатный штамп иностранка - с длинным загорелым носом и в черном трикотажном костюме. На узловатых, холеных пальцах белесое европейское золото. Мужчина учтиво пропустил ее вперед. В их позах чудилась легкая утомленность и беспредельная вежливость. Дама присела и так же как Ольга налила себе минеральной воды, а он, рассекая пространство, направился к паспортному столу.

"Я думаю:", - разошелся напоследок Джеральд. - "Обязательно!" - куковала Даяна. "Да пошли Вы все", - в сердцах подумала Ольга, не в силах оторвать взгляда от незнакомца. Он стоял к ней спиною. Черные свободные брюки не могли скрыть высокого поджарого зада, почему-то легко представились две ямочки на спине: Чертовщина! На ее счастье под потолком загундосило радио - "Ladies and Gentlemen!" Наконец-то щекою - к щеке. "Olga, take care: " - "Oh, it has been so nice of you:" Дед, высокий и сутулый, припадая на костыль, скрывается за стеклянной перегородкой, Даяна последний раз машет ручкой. Еще полчаса, и стюарды вдоль кресел покатят никелированные столики с бутылочками красного и белого вина, джина и виски, на стене оживет огромный экран, и по сине-зеленой географической карте поползет рисунок самолетика, поражая воображение головокружительными цифрами. Сам по себе начнется никому не интересный Оскароносный фильм, и заканчивая очередной период Ольгиной жизни, попирая часовые пояса, удалятся домой ее начальники, а она - останется:

Так и нужно было оставаться и в мыслях и в чувствах, остановиться на своем островке освоенного и надежного жизненного пространства, быстро спускаться вниз и уезжать:. Но она тормозила шаги, цепляясь за что-то невидимое, пока вдруг не услышала за своею спиной мужской голос. "Проводили?" Она вздрогнула от неожиданности, перед нею стоял прекрасный незнакомец и мило улыбался. Впервые она увидела его острые вертикальные морщинки у уголков рта. "Да, а Вы?" - глупо и быстро отозвалась Ольга. Он еще раз улыбнулся. Глаза неприлично откровенно говорили о другом. "Хотите выпить кофе? В одном уголке здесь варят вполне :" Ольга зачарованно кивнула, и пошла то ли за ним, то ли рядом, успев подумать - "Забавно:".

 

"Кофе, коньяк, ликер, икра, шоколад?" - серьезно предложил он ей в маленьком тесном кафе. Из темноты подмигивали зловещие огоньки рекламы. - "Стакан молока". Он растерялся, молока в баре не было. Мир погружался в дрему. Туманом были окутаны все Ольгины воспоминания - колдовство, наваждение. Она видела его серые глаза с еле заметными рыжеватыми крапинками, красивый, немного хищный нос, откинутые назад волосы, тусклые от седины как старинные позолоченные подсвечники. А остальное сущее тонет в испарениях надвигающейся страсти, исчезает в сгущающем воздухе, сливается в волнистую полосу.

В самом начале она еще могла заставить туман рассеяться, отвоевать назад оккупированные территории, вернуться под крышу лодочного сарая. Но они уже назвали друг другу свои имена, обменялись вопросами и ответами, превращаясь из мифологических образов в реальных людей. "Что Вас сюда привело?" Ольга объяснила - "А Вы чем занимаетесь?" Смущенная ответом Сергея, она попросила убрать со столика пепельницу. Появившийся бармен оказался мулатом. "Работаю на разные фирмы, иногда бывают очень выгодные заказы, сейчас провожал призидентшу какой-то нефтяной компании, у нее был очень большой багаж", Ольга огляделась вокруг и подумала, что пора уходить. "У меня свой микроавтобус", - с гордостью сказал Сергей, в его низком голосе слышался провинциальный акцент. Ольга понимающе кивнула. "Увидимся?" - спросил водитель микроавтобуса. Ольга сделала самую безупречную и вежливую из своих улыбок, и он понял. Рыжие искорки в глазах потухли, исчезли вертикальные морщинки. "Если Вашей фирме понадобятся подобные транспортные услуги:" - он протянул Оле визитку. "Спасибо", - "Спасибо". Они еще раз обменялись улыбками.

Она вертела между пальцев белый ненужный прямоугольник и подумала, что надо бросить его в одну из красивых железных урн, стоящих при выходе, там, где душистый сквозняк захватывает входящего и манит в дальние страны. Ольге были безразличны чужие берега, и пока она дошла до дверей, она напрочь успела забыть о симпатичном водителе и машинально опустила в карман визитную карточку. Если бы она сразу не отмахнулась от неприличного знакомства и хоть чуточку по дороге к выходу потосковала бы о том, как жаль, что красавец не из ее профсоюза. Если бы она устыдилась и ужаснулась одной мысли, о том, что можно пренебречь всеми социальными условностями. Если бы подумала, что можно лечь в постель с красивым мужчиной, только потому, что у него плечи широкие, ноги длинные и вертикальные морщинки на загорелых щеках:. О!!! Она бы вышвырнула, прочь его плебейскую визитку с разноцветными пляшущими буковками, и все бы осталось на своих местах. Но буря уже перевесила вывески. Перебирая воспоминания, Ольга ужасалась силе стихии.

Пока он не вернулся, жизнь остановилась и обесценилась. Вихрь, торнадо, ураган Эндрю опустошил душу. О том, что потом прошло несколько месяцев, Ольга могла догадываться по косвенным признакам, с помощью которых кое-как восстанавливала события.

Например, в декабре в Будапеште проходила конференция. Московский шеф хотел сделать Ольге подарок, но за пределами ослепительно белого роскошного отеля все выглядело невыразительным и сиротским. Город был скудно убран рождественскими гирляндами, с неба моросила колючая хлябь, на улицах лежали деревянные настилы с проваливающимися досками. Ольга осталась равнодушной к вялому и плоскому Дунаю с его запутанными и вымученными легендами, к наново отстроенным готическим соборам, лишенным таинства времен, и к деревенским славянским сувенирам. Михаэль таскал их по дорогим ресторанам, блистал остроумием, но еда казалась пресной, а вино кислым. Свободное время она проводила в баре отеля со своим коллегой из Киева, некрасивым, но очень остроумным человеком. Однажды одурманенная одиночеством, Ольга на ночь ушла к нему в номер, и в целом они остались друг другом довольны. Перед отъездом Натан выглядел излишне патетично и зачем-то потащил ее в Еврейский Музей. Свитки Торы и синагогальная утварь потрясали своей роскошью. В одной из витрин бронзовую крышку сосуда украшала безобразно расплывшаяся фигурка Наполеона. Натан держал Ольгу под локоть и дышал. Михаэль, видимо, обиделся, потому что хотел быть на месте Натана, но в самолете все равно сел рядом и всю дорогу угрюмо читал газеты.

Сама Ольга ничего не чувствовала. Отравленный туземским ядом дротик парализовал всю нервную систему. Наполеон с Натаном только раздражали. Еще Рождественским вечером на даче у друзей жарили поросенка на вертеле. Вначале он выглядел сонным и покорным, как замученный ребенок, а потом покрылся румяной корочкой, обнаглел и даже высунул язык. Впрочем, мяса Ольга не ела вообще, и ей было не интересно. Ей вообще очень долго все было неинтересно. Вроде бы жила как всегда - принимала холодный душ, ела морскую капусту, по выходным всей семьей бегали в Воронцовском парке на лыжах. Тогда же поздней осенью отремонтировали кухню. Был пластик под дерево, постелили синий люминат, купили итальянский гарнитур и холодильник со стеклянной дверцей, естественно, истратили кучу денег, наделали долгов. Трагедия кошачьей поступью подкрадывалась все ближе и ближе.

Подружка-соседка предложила Ольге поменяться пальто, чтобы как бы обновить гардероб. В принципе Оля не одобряла дамской дружбы, замешанной на сентенции - "Мужики - говно, носить нечего!", но от скуки, от безразличия и из-за того, что ей надело черное, согласилась. Обновки мерили в Ольгиной спальне. Песочный цвет молодил, но напоминал о безвозвратно ушедшей юности. "У тебя в кармане чья-то визитка", - сказала Татьяна и протянула белый картонный клочок.

Микроавтобусы "Форд", прокат свадебных лимузинов. Мне скучно, бес! Позови меня с собой, я пройду сквозь дни и ночи: "Кто это?" - спросила любопытная Татьяна. - "Одна транспортная кампания", - задумчиво сказала Оля и положила карточку на прикроватный столик. Так Сергей волей-неволей оказался в ее спальне.

О нем нужно рассылать по всемирной сети Интернета спасительное предупреждение, мол, если в международном аэропорту, в салоне класса люкс, вам встретиться седеющий красавец со стальными глазами, знайте: за этой заставкой скрывается сильнейший вирус, способный в считанные секунды уничтожить всю информацию на жестком диске. Ольгин компьютер оказался инфицированным, да так, что ей уже не мог помочь даже семейный вечный двигатель, спрятанный в сарае.

Похабный обмен пальто свершился. Визитка залегла в супружеской спальне, выпавший уголек остался тлеть на паркете. Все остальное разворачивалось до омерзения буднично и стремительно: в Фонд приезжали представители спонсоров из разных штатов, восемь человек. В масштабах их московской синекуры это приравнивалось к землетрясению, и в наказание за венгерские вольности Михаэль назначил ее ответственной за прием миссии "Восемь спонсоров - лучше, чем один подопечный", - пошутила Ольга, стараясь не встречаться с торжествующим и злорадным взглядом шефа, и погрузилась в организационные хлопоты.

Спонсоры слали капризные факсы, требовали кошерных бутербродов в самолете, вида на Красную площадь из гостиницы, комфортабельного транспорта и бесконечных визитов и разъездов. Представления о комфортабельном транспорте у американских миллионеров и сотрудников отдела логистики рознились.

Хочешь большой-пребольшой "Мерседес" с кондиционером? - спрашивал Степан Петрович.

У меня их восемь человек.

Тогда "Газель".

Записывайте телефон, - и Ольга бросила на кучу бумажного хлама пропуск в свою преисподнюю.

Был моросящий неистовым снегом февраль, за ночь двор занесло тупыми крутолобыми сугробами, за подслеповатыми окнами домов сомнамбулично двигались социально-востребованные люди. Едва Ольга прикрыла за собою подъездную дверь, как один из сугробов мягко подплыл к ней вплотную. Сергей отодвинул переднюю дверцу и весело сказал - "Доброе утро!"

Доброе утро! - и Ольга с неожиданной радостью быстро села рядом с ним.

Печку включить? Вы как-то легко одеты. В такую погоду полагается носить шубки: - развернув широкие плечи, он смотрел прямо на нее.

Я не ношу шубки, - так же глядя прямо на него, ответила Ольга. - А Вы не удивились?

Чему? Звонку от Вашей фирмы? Так я его ждал, Оля несколько месяцев! - И он опять улыбнулся так, что появились морщинки, и легкая знакомая дрожь пробежала по ее телу.

Он ловко и уверенно выворачивал руль, и огромный белый "Форд" плавно выехал на Ленинский проспект.

Их роман развивался естественно и просто, как все многомиллионные любовные связи между мужчиной и женщиной - электрически искры при случайном касании, умиление, интерес, страх, незаметный переход на обращение "ты", неожиданная холодность, и все по-новому, с восходящей страстью желания. Сначала очень быстро, словно знакомство в Аэропорту было объединяющим их заговором, перешли на "ты". Сергей выглядел значительно моложе своих лет, Ольга вела себя развязней и демократичней, чем следовало по ее положению в компании. На людях, они дружно возвращались к официальному тону, что делало несуществующий заговор почти явным. Были большие и долгие разъезды по Москве и области, было много часов дорожных пробок, замкнутого пространства кабинки его "Форда", улыбок, разговоров, комплиментов. Он очень много тогда смеялся. Эта бездарно затянувшаяся преамбула ее ужасно раздражала. Брачный танец журавлей на болоте. Ольга призналась ему потом - "Господи! Сколько же времени мы потеряли! Как же я тебя хотела эти два месяца!" - "И как же ты выходила из положения?" - рассмеялся Сергей. Им было хорошо, и они часто смеялись или просто улыбались, глядя друг на друга.

Один из рабочих дней закончился непривычно рано, около пяти. Ольга вышла из "Мариотта" во двор и подошла к автобусу. "Все О'кей!", - сказала она. "Дела закончены?" - "Да:". Уже привычно потянув на себя переднюю дверь, Оля села в автобус. "Куда теперь?" - "Домой, Сережа, домой:". Он посмотрел на нее ласково и долго. И, наконец, случилось то, чем так долго было напоено воздушное пространство меж ними. Его губы примыкают к ее губам. Первым был не поцелуй - касание. Дыхание друг друга - уста в уста. И первое ощущение - страха.

Первобытный трепет предостережения себя оправдал, она лезла в западню огромного страшного зверя. Ольга отговаривала себя, насколько сил хватало, насколько могла мобилизовать разум и мужество - кажется, неделю или две, отстраняя его руки от своей груди и, одновременно, прижимаясь губами к его прохладной чуть покалывающей щеке. Он бессильно откидывался на свое сидение и смотрел, как глядят отравленные страстью мужчины, отчаянно, беспомощно и страшно. Ольга спешила прочь, не оглядываясь в подъезд под спасительную сень будочки консьержки, и с радостью бросалась в семейный размеренный быт, скроенный ладно по фигуре и не таящий взлетов и падений. Там, где начинался Сергей, чувства были пропитаны страхом - всего было слишком много - роста, ширины плеч, того, что вздымалось у него в брюках при поцелуях, его огромного боевого прошлого, большого военного чина, с которым он ушел в отставку, и все это притягивало, как огромная планета. Ольга не смогла победить силу его гравитации, и они поехали в Тушино:.

То, что вчера составляло счастье ее жизни, стало прошлым. Глянцевыми фотографиями из весеннего альбома, наклеенными прямо на стенки сердечной сумки. Она физически чувствовала врастание воспоминаний в свою плоть. Особенно часто за последние месяцы, как наваждение, Ольга вспоминала этот маленький частный отель, затерянный в окраинных переулках на севере столицы. Все происходило впервые, и она страшно волновалась. Стояла ранняя весна, по небу неслись лохматые облака, пахнущие влажной землей. Желтый особняк был окружен старыми седыми стволами тополей. Под ногами крошился ноздреватый серый лед, и Сергей поддерживал ее под руку. От этих легких прикосновений по всему телу проходил электрический разряд. Она запрокидывала голову, смотрела в его стальные глаза, на картинно сжатые волевые губы, безупречную атлетическую фигуру и думала, что лучше сожалеть о содеянном, чем о не сделанном. Оба они волновались, почти стеснялись друг друга, но вопреки всем правилам, ощущение первой близости было бесподобно прекрасным, и сам Сергей сказал, в изнеможении откидываясь на спину, - "Какая прелесть!"

В постели у него находилось множество трогательных слов, не похожих на его обычную речь. Он говорил "спинка", "ножка", "туфельки". Он покупал ей фрукты и в машине возил ее любимое обезжиренное молоко. Он никогда не спешил домой и готов был часами лежать рядом, не размыкая объятий. Он никогда не хотел ее отпускать. У него были самые нежные и свежие поцелуи. А потом он бросил ее с такой же страстью и силой, как взял первый раз.

Сколько Ольга не пыталась восстановить в памяти весь ход ее любовного романа, рассудок выходил из подчинения. Это был счастливый предрассветный сон, запомнившийся яркими распавшимися во времени картинками.

Как-то Сергей сам назначил ей место свидания. Это было Китайское бистро на Никитском бульваре, куда Ольга почему-то приехала заранее и, заказав красного вина, сидела в нише маленького неуютного зала с тоскою и нетерпением ожидая, когда знакомая громада белой машины вильнет к обочине тротуара. Она смотрела в окно, и поэтому Сергей в дверном проеме возник для нее неожиданно. В первую минуту он показался ей потолстевшим и постаревшим, слегка незнакомым. Подошел, сел за столик, молча погладил по руке. Что-то в нем было не так: "Ты без машины?" - догадалась Ольга. Кивнул - "Знаешь, не могу больше. Все время на нервах, никак не могу остановиться. Ты не будешь против, если я выпью?" - "Принеси мне еще вина", - попросила Оля. Он принес ей вина, а себе длинный запотевший бокал шампанского. Все это смущало - и публичное кафе в центре города, и его нервы, и неуместное шампанское, и отсутствие машины. "Что дальше?" - не выдержала Ольга. Он весело улыбнулся, и две поперечные морщинки прорезали его лицо - "А дальше, продолжаем осваивать гостиничный комплекс столицы!" - "Тише!" - ужаснулась она. Разбитое душное такси привезло их на Воробьевы горы, где над садом цветущих яблонь высилась скупая бетонная башня. "Между прочим, это наша гостиница", - сказал Сергей с какой-то странной интонацией в голосе. - "В каком смысле?" - "Министерства обороны", - пояснил Сергей.

Интерьер соответствовал ведомству. Полы были устланы дешевыми красными дорожками, стены заделаны пластиковыми панелями под дерево, а номер отличался суровой казарменной простотой - койка, стул, диван с жесткой прямой спинкой и твердое безучастное кресло. "Точно в таком номере", - сказал Сергей, с удовольствием оглядывая блеклые стены, - "жил мой приятель-генерал, когда готовил парад: Мы тут водку пили...". Ольгу это мало интересовало. Ей, наоборот, хотелось, как можно меньше знать о его провинциальном детстве, о скитаниях по гарнизонам, о сестрах, о детях, о том, какие фильмы он любит смотреть, какую музыку слушать:. Ей было плевать, в какой гостинице заниматься любовью, она хотела лежать с ним рядом:.

Она запомнила отель в Тушино, потому что он был первым, и эту: Она старалась не думать о гостиницах, потому что они влекли за собою необходимость домашнего вранья о каких-то несуществующих заседаниях, потому что боялась налететь в узких коридорах на какую-нибудь заклятую подружку. Гостиницы она воспринимала как неизбежное препятствие на пути к блаженству, преодолев которое, она могла лежать с Сергеем в одной постели, целовать его руки, брови, ключицы, широкую грудь, гладкий живот. Ей нравилась установившаяся иллюзия порядка в их интимных отношениях. Встречались не чаще раза в десять дней, ехали в гостиницу, Ольга шла в душ, а Сергей раскладывал на столике фрукты, расставлял бокалы, для нее - джин с тоником, зачем-то включал телевизор и ставил на него свечку. А потом, позабыв на время обо всех делах и заботах, о семьях, о детях, о работе, они бросались друг к другу, да так, что Ольга сбивала локти о грубые гостиничные простыни, и всю весну проходила в ссадинах и синяках. Вспотевшие, растрепанные и счастливые, они кормили друг друга апельсинами и легко болтали обо всем, что приходило на ум. Ольга любила наготу и ценила людей, которые без одежды выглядят красивее и уверенней, чем в одежде. Это было залогом выдающейся сексуальности, и Сергей в полной мере обладал этим качеством. К вечеру тени становились длиннее, появлялись первые цветные облака заката. Ольга уставала и начинала поглядывать на часы. Пока Сергей принимал душ, она успевала позвонить домой.

"Я сказал, что мы с тобой муж и жена, летим в Прагу и нам надо переждать время до самолета", - сказал Сергей, когда к нему вернулся дар речи. Ольге это не понравилось, но она промолчала. Вообще во время встреч ей хотелось лишь только впитывать ощущения теплоты тела, касания кожи и нежность его мужской силы. Если бы она умела превращаться в кошку, она бы непременно вытянулась стрункой на его широкой груди, вобрав коготки в мягкие подушечки лап, и мурлыкала, он бы гладил ее по шерстке, а она бы пускала искры.

На Воробьевых горах было не так, как всегда! Ольга списала это на неудобство аскетической генеральской койки. Кровать была жесткая и узкая, так что Ольге с апельсинами и джином пришлось устроиться у Сергея в ногах, и подлокотник кресла больно впивался ей в обнаженный бок. В состоянии невольно созданной дистанции они смотрели друг на друга со стороны. Голый мужчина гладил одною рукой ее грудь, другую положил под голову, впадина подмышки хранила запах пронесшейся вспышки страсти. Сергей задавал ей странные и неуместные вопросы - о муже, о семье, об их собственных отношениях, о том, что она чувствует, возвращаясь домой. Оля кое-как отвечала. "Извини", - тихо и глухо говорил он, глядя на серое мокрое небо, - "Это я, наверное, хочу разобраться в себе:".

Если бы она знала, что это - их последнее свидание, она никуда бы не ушла из этой убогой комнаты, тем более, что за окном шел теплый тихий дождь и пахло цветами. Она не стала бы одеваться, и выбросила бы с высоты пятого этажа вниз на асфальт свой мобильный телефон. Если бы знала, что на этом все будет завершено и с поцелуями, и с апельсинами, и со сладкой бороздящей душу болью, она бы не посмела начинать этих отношений. Пусть бы он оставался таинственным незнакомцем.

 

Расхожее место о том, что страдания облагораживают, оказалось ложным. Лишь на коротком отрезке их романа Ольга выглядела на двадцать пять лет, и Сергей говорил, что она кажется ему совсем юной. "Я не могу поверить, что ты рожала", - удивлялся он, и она гордо отвечала, что это, мол, дело техники. А это было делом любви. Только объяснять поздно, бесполезно и некому. Кино закончилось, актеры разъехались по домам, ее прежней тоже не стало. Из маленького зеркальца французской пудреницы раздраженно выглядывала нервная тридцати пятилетняя женщина, с толком прожившая свои годы. И что теперь делать? Сесть на диету, зачастить в солярий, сделать шлифовку лица, удалить, к чертям собачьим, два нижних ребра?

"Кошмар какой-то", - процедил Сергей сквозь зубы, когда она позорно рыдала в машине, - "пойми, Оля, наши отношения закончены". И она в ужасе понимала. Понимала, что вляпалась в тоскливую извечную женскую рутину, старую как мир реку женской скорби - "вот что ты, милый сделал мне, мой милый, что тебе я сделала?" Это даже не кошмар, это просто - дьявольщина! Пропади ты пропадом! Вот, собственно, и все:. На этом рассказ о любовных похождениях с водителем автобуса заканчивался. Начинались десятки дней, похожих друг на друга как холеные американские малыши из команды бойскаутов, и даже зеркала не видели, как Ольга рыдала в туалетах, в ванной, оставаясь дома одна, в парке, прижимаясь белоснежной толстовкой к корявым мшистым березам. Муж был то скуп на слова, то неожиданно приносил домой огромные букеты цветов и бессмысленно трогательные подарки - то ли знал, то не знал. А время шло и шло, и самое ужасное, что его нельзя было не повернуть вспять, ни остановить хотя бы на мгновение. Каждый день уносил ее прочь от бесславного романа, и когда Оля думала о том, что это - действительно, конец, у нее холодели руки, обмирало сердце, и счастливая мать, любимая жена и преуспевающая сотрудница международного фонда, хотела выйти на балкон и шагнуть в зияющую ночными огнями бездну юго-запада, лишь бы избавить душу от воспоминаний звуков его голоса. Сергей почему-то всегда, вставлял ее имя в середину фразы. Ни у кого никогда так не получалось.

Расставание, как и все расставания, было безобразным. Никто ничего не кричал. Машина остановилась на Ленинском, Сергей сидел, отвернувшись к окну. "Ты меня даже до дома не довезешь?" - спросила Ольга дрожащим голосом. "Пожалуйста, Оля, выйди из машины:". - "Но почему? Почему?" - зарыдала она. "Я так решил, мы встречались, потому что было время и желание, а теперь нет ни времени, ни, знаешь, Оля, ни желания:". Она выпрыгнула из машины и бросилась наперерез дорожному потоку, на другую сторону проспекта, где-то в глубинах подсознания ей, наверное, хотелось быть сбитой машиной. Когда она обернулась, белого микроавтобуса уже не было, он растворилась в автомобильном месиве будничного дня. Больше она его не видела, ни разу, никогда. Как-то машинально переставляя ноги, она добралась до дома, как-то повернулся ключ в замке. Боль, раздирающая грудь, была такой явственной и страшной, что даже теперь месяцы спустя Ольга весьма серьезно относилась к фразе "умереть от любви". Если бы не было перепуганного Полкана, который бегал за ней по квартире и норовил заглянуть в глаза, может быть, Ольга бы и умерла в тот страшный день. Тем более, что Игорь был в Питере, Филька уже в деревне, а всех женщин, за исключением своей парикмахерши, Ольга Генриховна считала бесполезными созданиями.

Она помнила до мелочей эти страшные минуты, как сбросила с ног лаковые туфельки (это он говорил "туфельки") и прямо в чулках побежала сначала в спальню, где швырнула на постель шелковую юбку, из зеркала на нее глядело страшное раскрасневшееся существо со всклоченными волосами и короткими ногами. Она оттолкнула Полкана и ринулась на кухню, распахнула холодильник, - там стояла початая бутылка канадского виски. Ольга налила себе полный стакан и выпила одним залпом, ничего не почувствовала, повторила, и края рваной дырки в груди стали сглаживаться, она налила третий - но уже неполный - и боль стала вялой и приглушенной. Она погладила собаку, пошла в ванную умылась, бросила в корзину блузку и белье, надела банный халат Лавецкого и вернулась в спальню. Умирать уже не хотелось, жить еще тоже. "Я что-нибудь придумаю", - успокаивала она себя, - "я обязательно что-нибудь придумаю:. Так не бывает:".

 

Начало августа было бесподобно красивым, в выходные после частых и обильных дождей прямо над лесопарком ровной дугой вставала радуга, дразнящая исполнением желания. Гуляя с Полканом, Ольга стояла прямо по центру семицветной дуги, протягивая руки в насыщенное золотыми брызгами пространство, и взывала ко всем Богам, которые достались ей в генетическое наследство, чтобы Полковник опомнился.

Ее телефонный звонок застал Сергея в машине, потому что голос тонул в шумящих моторах. "Ало", - протянул он и чуть дрогнувшим голосом, - "да, слушаю, Оля, тебя:." Машины так шумели, что заглушали невнятные слова ее тоски. "Я работаю, Оля", - с раздражением сказал Сергей.

Ты в порядке? - спросила Ира Ходасевич, с интересом пытавшаяся прислушаться к разговору.

Пожалуй, нет: - сухо ответила Ольга, и, отрезая возможность откровений, официально объявила - Съезжу-ка я к своим на несколько деньков:

Она позвонила Лавецкому на работу и сказала, что после работы едет сразу на Ленинградский вокзал. Игорь обрадовался, и попросил расцеловать Филиппа. Михаэлю она сказала, что миссия сожрала у нее четыре выходных, но он осклабился такой нехорошей улыбкой, что Ольге в ужасе показалось, будто шеф что-то знает. И он, действительно, сказал:

Не делай проблем, съезди к ребенку, повидай стариков. Это правила, jader das zaider, так живут:

Это к чему? - насторожилась Ольга.

К тому, что :. Иногда можно: съездить отдохнуть, - Михаэль поглядел ей прямо в лицо, - но надо возвращаться, потому что таковы правила:

Михаэль был похож на злого тролля, вылетающего из шкатулки на длинной дрожащей пружине, или на элемент готической резьбы, изображающий химеру загробного мира. Обычно он был комичен, но сейчас ужасен. Оля вышла из его кабинета на ватных ногах.

 

А вечером на вокзале она услышала горький запах тепловоза, увидела зеленые неоновые буквы на табло, и в душе шевельнулось успокаивающее чувство защищенности. Она ступила на островок безопасности. Здесь был свой незыблемый ход вещей. Ни раньше, ни позже бухнуло и лязгнуло под полом, дрогнул перрон, поплыли лица провожатых. В двухместном купе попутчица, уткнувшаяся в крестословицу, не досаждала разговорами, и розовые сумерки сгущались над замкнутыми северными полями, плавно смывая во тьму силуэт маленькой избушки, в которой пахнет кофеем и топится печь.

Ближе к ночи признаки покоя отступили. Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы. Ехал поезд запоздалый. Из последнего вагона сыпалось пшено. Фонарь на остановке ослепительной желтой полосою пронзил темноту. Гулко и неразборчиво ухал репродуктор: "ацать ывывает на оой путь! Повторяю ацать ывывает:". Вдоль состава побежали люди. Анна Каренина вышла из вагона и в свете фонаря увидела Вронского. "Зачем Вы едете?" - "Чтобы быть там, где Вы..". А Ольга ехала, чтобы - не быть там, где Сергей, чтобы не дышать с ним одним воздухом, чтобы не ловить глазами в уличном потоке его машину, не вздрагивать от знакомого запаха одеколона, чтобы сердце не надрывалось от намеков, переполнивших город. Может быть, Ольга надеялась, что переживания отстанут от вагона, но в поезде те уголки тела, которых недавно касались губы любовника начали жечь пустотой, и она горько и беззвучно заплакала в подушку. Как ей хотелось вернуться в детство!

Финский дедушка был огромен и толст, на маленьком носу чудом умещались мерцающие стеклышки очков. Каждое движение раздутого тела было преисполнено величайшего смысла. Давнишним летом забытого года, когда еще были живы все, Пекка объявил о постройке лодочного сарая. Лодки в то время не было вовсе, но к дедушкиной причуде отнеслись с должным уважением, и Оленька помнила, как ей вменялось в обязанность носить дедушке кофе к ручью, в самую гущу кружевных папоротников, где, Пекка попискивая от натуги, ворочал душистые мокрые бревна. Лес приплывал сам по себе, и папа Генрих, отбрасывая столовую ложку, с головою нырял в огромные болотные сапоги, хватал стоящий на крылечке багор и устремлялся в свинцовые холодные воды, чтобы успеть зацепить подарок беспечных сплавщиков, пока бревно не успело пересечь невидимую глазу линию берегового права, за которой кончалось "наше".

Сарай был построен за одно лето, а осенью вдоль берегов потянулась скорбная флотилия реквизированных бревен, из которых доверчивые селяне успели понастроить банек, крылечек, причалов для катеров. Посветлевшие на холодных северных ветрах бревна плыли чинные и безмолвные как египетские саркофаги, а стенания, провожающие их в страну мертвых, дотошно фиксировались журналистом, ехавшим на первом буксире. Лодочный сарай старого Пекки тронуть никто не посмел. В масштабах городка Пекка был велик как Шолохов. Порубав всех белофиннов, а за одно и инакомыслящих, дед быстренько написал десяток романов, был избран и назначен. Сверху повесили ореол избранности. Ореол был невелик, но на маленьком лысом черепе сидел прочно. Бабушка Хельма не отставала от мужа и распахнула двери в светлое социалистическое будущее забитым вепсам, ингерманландцам и прочим маленьким северным людям, прятавшимся от собственного счастья в вересковых полях. Где прятался Генрих точно неизвестно, но в городке он появился сразу после войны с орденскими планками и в до блеску начищенных сапогах. Он попал в лучи Пеккиного ореола, и его тоже мгновенно назначили, так как он окончил два университета и не только писал в военно-полевые газеты, но и умел читать. Он был уже немолод, возил с собой большую фотографию погибшей в блокаду супруги и все-таки женился на Майечке, которую приняли в члены союза писателей Карелии сразу при рождении, как раньше дворянских детей приписывали к полкам. Она была весела и плодовита, и к сорока годам издала двадцать повестей, пять поэтических сборников и четыре романа. Но это бремя иссушило ее плоть, и к великому горю Генриха, чья многочисленная родня была методично уничтожена во время второй мировой, родилась всего лишь одна дочка, которой разрешили носить обычное русское имя - Ольга, и весь мир был положен в ее трофейную детскую кроватку с удивительной кружевной сеточкой.

Городок ей принадлежал всецело, со всеми своими нелепыми маленькими памятниками и финскими буквами на магазинных вывесках. В витринах стопками лежали белые томики Пекки, разнокалиберные Майины книжки, полевые воспоминания Генриха (он тоже не удержался) и избранные письма из архива Хельмы. С обложек на Ольгу глядели счастливые лица домочадцев. Доска почета возле Центральной Гостиницы дублировала эти милые улыбки. Впрочем, лодки у них так и не было. Когда Оля набралась храбрости и спросила у деда, для чего, собственно, нужен сарай без лодки, Пекка объявил, что там хранится семейный "перпетуум-мобиле", и долго-долго девочке представлялась диковинная машина с никелированными трубочками и вставками из красного дерева, находящаяся в вечном движении, обеспечивающем счастье и покой в их семье. И до встречи с Сергеем Ольга по праву считала себя потомственным счастливцем.

Бессонница смыла границу между бредом и явью, но Ольга так хорошо знала город, что могла бы идти с закрытыми глазами. Ноги сами несли ее вперед по заданному пути, порядок шагов был определен, а смысл неясен и тревожен.

Она спустилась вниз по проспекту. Красные завитушки на фасаде гостиницы. Опять гостиница! "Люкс или полу люкс?" - "Господи, какая разница!" Порочные, все понимающие горничные, - "Номер сейчас приберут, подождите в баре:" - "Включи, пожалуйста, телевизор, я не выношу тишины:". А однажды администратор радостно сказала - "Поднимайтесь, в пятьсот восьмой, вас там ждут". Они вошли в лифт, и Сергей спросил - "Интересно, а кто нас там ждет?". Все казалось смешным:.. Нет, прочь, прочь!!! Из полуподвала доносится запах свежей выпечки. Наискось через двор, мимо заброшенной доски почета, ближе - к дому, ближе - к себе. Потом - через старинную площадь. Вот дом, который построил Росси. Он был не в лучшей форме, проектировал и хандрил, рвал дорогую бумагу, бросая комки под стол. В этих муках на свет появилось аляповатое и приземистое сооружение. Под сенью толстых и корявых колонн, как в лесу, в ужасающей тесноте и полумраке ютились официальные органы. Там же, в сувенирной палатке Ольга купила Фильке фломастеры и устыдилась убогости подарка. Анна Каренина из нее, прямо скажем, никчемная.

Поиздержался и обмелел с годами родной двор. С легкой одышкой она поднялась на пятый этаж, звякнула своими ключами, и тяжелая сейфовая дверь подалась в прихожую. Квартира была пуста. Оля просто забыла предупредить домашних о приезде. С некоторых пор она не выключала по утрам утюг, не приходила на нужные встречи, оставляла в банкомате кредитную карточку, путала дни недели. Все уголки ее сознания были заполнены звуками мужского голоса. Теперь уже чужого.

На эмали кухонной раковины еще блестели капли воды. Речной теплоход неторопливо увозил маму на дачу. Можно было сварить кофе, и медленно посидеть в своем любимом кресле рядом с огромной финиковой пальмой, которую мама раз в году прореживала кухонным ножом словно мачеттой. Можно было полюбоваться стеной с коллекцией северных пейзажей или вытащить из стенки наугад первый попавшийся том Мопассана. Сделать хоть что-нибудь, чтобы почувствовать себя маленькой и защищенной бесперебойной работой вечного двигателя. "Выпить бы яду да не хочется пить", - усмехнулась она, заперла дверь и потащилась к озеру.

Под ногами блестели расшатанные доски. Ветер нес в лицо холодные колючие брызги и противоположный берег залива, знакомый каждым изгибом лесистых холмов. Там, над разноцветными дачными домиками уже лопнула серая влажная пелена, и обнажились рваные голубые небесные лоскутки. У скоростного "Метеора" облупились бока, знаменитые подводные крылья бряцали о железный трап. С другой стороны к мосткам прилепился рыболовецкий катерок, неуловимо схожий с легендарной "Авророй". На серой алюминиевой обшивке палубы сидел сутулый мужичок с бессильно опущенными жилистыми руками. Вокруг в ожидании рыбы с криком носились чайки, хлюпались на воду и покачивались как большие куски пенопласта. Ольга отрешенно смотрела на свинцовую рябь и чувствовала, как страдание, преображая реальность, волнами расходится от нее в разные стороны.

Погода быстро менялась к лучшему, и к деревне они пришвартовались в ясный безмятежный полдень. Ольга заметила, что от дождя на белых джинсах остались безобразные серые пятна, а сумку она умудрилась выпачкать в зеленой масляной краске. Приветливо здороваясь со знакомыми, Ольга зашагала по тропинке вдоль берега, не испытывая ничего похожего ни на радость, ни на спокойствие:. Глупо было надеяться, что любовь проходит на свежем воздухе, излечивается козьим молоком и озерной форелью. Рассудок подсказывал, что нужно терпеливо пережидать наваждение. Ольга читала, что любовь имеет биологически обоснованную длительность - восемнадцать месяцев. Это ровно столько, сколько нужно человеческой особи для знакомства, ухаживания, спаривания, рождения и вскармливания детеныша. Если эти фазы пройдены успешно, то вступают в действие социальные силы, удерживающие людей друг с другом, а если нет, то здоровая тяга к жизни погашает пламень страсти: Они познакомились с Сергеем в октябре, в марте стали заниматься любовью, к июню все уже было кончено. Такая вот невеселая любовная арифметика.: Так что страшный Михаэль по-своему был прав.

На самом красивом пригорке, под ясными стройными березами на холме стоял самый красивый и самый просторный дом. Ухоженный дворик утопал в цветах, и далеко в озеро вдавались медовые бревна новенького причала, возле которого на слипе красовалась свежевыкрашенная весельная лодочка. На причале стояла на коленях мама и одной рукой что-то полоскала в воде, выпрямилась, откинула с лица седую прядь и увидела Олю. "Сюрприз! Сюрприз!" - истошно закричала она в сторону дома, и Филька уже мчался по участку к калитке. Вытянувшийся, загорелый, стриженный под солдатика, с огромными фиалковыми глазищами! Что могло сравниться с этой волной любви и нежности, которая охватила Ольгу, когда она увидела его грязные ножки в не завязанных кроссовках, сбитые коленки, мордочку со свежей царапиной, раскинутые ручки! "Ой, мама!" - завопил Филька и с размаху больно ударил ее головою в грудь. Есть ли что лучше? Она уткнулась губами в его душистую колючую макушку, и тут же в сердце больно отдалось - "Есть:". Душа жила в двух измерениях.

Букашка-таракашка трещит в тишине крылышками, да так, что заглушает звук электрического счетчика. В мансардное окно бьется рябиновая гроздь. За озером с ревом срывается с места моторный катерок. В узком пространстве между бревнами и обоями заскребла коготками летучая мышь. В детстве Ольга называла их шуршавчиками. Неужели три месяца способны затмить тридцать пять лет удачной жизни, в которой все было рассчитано и продумано.

Пережитое было очевидной тайной от всей семьи, тайной, которой она тяготилась и стыдилась, словно не телом изменяла мужу в гостиничных номерах, а чем-то иным, принципиально важным попрала всех своих домочадцев... И что-то встало между старым домашним миром и ее нынешним состоянием, словно она перешла в другой лагерь, и теперь не имеет права наслаждаться купанием после бани, чаепитием, папиными рассказами о новой книге. Ольга покорно следовала субботнему дачному ритуалу. Брызгала свежим веником на раскаленные камни, медленно плыла над валунами по черной прозрачной воде, стараясь не расплескать ее зеркальную гладь, по золотистым стенам летали длинные тени от желтого абажура, Филька, ошалевший от счастья, лез к ней на колени, но где-то под ложечкой ныло, что все это уже не то:

Не так уж много было встреч, чтобы говорить о двойной жизни. Отсутствие Сергея значило гораздо больше, нежели их реальная близость. Гигантская ни чем несравнимая потеря, и, главное, даже не ясно - потеря чего?

День получился слишком длинным, и Ольга не могла уснуть от перевозбуждения. Соблазнительно было опять тихонечко поплакать в шершавую льняную наволочку, но казалось, что от такого кощунства крыша рухнет на голову. Над чем плакать, ей, совершенной женщине, в совершенном мире? Над тем, что она позволила Таинственному Незнакомцу из Аэропорта вскружить себе голову, а он потом, одумавшись, привел взбунтовавшиеся стихии в порядок? Шила в мешке не утаишь. Трагедия Берберовского льва неизбежна. Каждому - свое. Война окончена, все свободны, всем большое спасибо!

Глухо шумела лесная завеса, спать не хотелось, но ночные монстры уже завладевали сознанием. Рельсам исчерчено прошлое, паутина проводов не дает вздохнуть, минутная стрелка с угрожающей быстротой движется по циферблату. Она опаздывала на поезд, а необъяснимый гуталиновый эфиоп нес следом за ней огромные чемоданы. Огибая запруженную народом привокзальную площадь, Ольга побежала к лестнице, ведущей на перрон, но вместо ступенек перед ней раскинулась серая холодная бездна с еле уловимыми влажными вязкими тучами. Лаковая туфелька скользнула на глиняном комочке, еще шаг - и она полетела в никуда, в ледяную пропасть, в вечность, в смерть. Следом за нею тупо и покорно летел несчастный эфиоп.

Они приземлились неожиданно безболезненно и скучно. Эмоции исчезли, мысли, волнения, тревоги, и чувство собственной значимости ушли вслед за ними. Все было бесполезно и самоценно, потому что время остановилось. К ним медленно стали сходиться некрасивые бледные люди, похожие друг на друга своей безликостью, редкими прямыми волосами и черными костюмами. Кто-то мягко и твердо увел в туман эфиопа. Принесли длинный стол и стулья, молча расселись по кругу. Сидящий по левую руку человек улыбнулся и представился Ольге - "Гоголь". "Грибоедов", - кивнул головой следующий. От третьего ее внимание отвлекла грузная гнедая кобыла, запряженная в старую деревенскую телегу, на которой пестрой грудой лежали самые разные вещи. Кобыла устало переминалась с ноги на ноги и трясла псивой челкой. "Это все, что ты потеряла в жизни", - услужливо объяснил не то Грибоедов, не то Гоголь. В самом низу Ольга заметила пестрый поясок от сарафанчика, который она в шесть лет потеряла на пляже в Болгарии. И еще было очень и очень холодно. Так холодно, что Оля проснулась от ощущения собственного похолодевшего носа.

Солнце еще не поднялось высоко над лесом, и мансарда была залита ровным серым светом, обнажающим то непередаваемое дачное карельское, которое недавно она называла счастьем. Над кроватью за проморенную балку стропил был заткнут пучок высохшего гонобобеля, пахучей болотной травы. На грубо сколоченном прикроватном столике лежала колода карт, покрытая белесым слоем пыли. Треснувшее стекло в ячейке оконного переплета заклеено скотчем. На секунду Ольга, открывши глаза, поверила всему этому, и сердце ее захлестнула волна долгожданной радости, но тут же отхлынула. Этого больше нет, потому что нет Сергея.

Снизу доносился запах жареных кофейных зерен. Бабушка Хельма священнодействовала со старинной медной жаровней, мама тихо пересказывала папе новости из "Северного Курьера". Хлопнула калитка, Филька побежал умываться на озеро. Перпетуум-мобиле исправно молотил обороты уже для третьего поколения семьи. Смешение наций в их роду под действием интеллектуального реактива превратило кровь в дезинфицирующий раствор, он же эликсир бессмертия, перед которым отступали болезни, несчастья и даже сама смерть. Так было, пока, манимая собственным эротическим любопытством, она не пошла за Сергеем.

Одеваться было лень, лень спускаться вниз, единственная мысль о том, что нужно перецеловать всех домашних, вызывала оцепенение. "Не хочу!!! Не хо-очу!!!" - надрывался Филипп, - "пусть мама напечет тачку оладушек:". "Разговорчики в строю!" - одернула Оля саму себя, скинула одеяло и опустила ноги на гладкий лакированный пол. Так однажды сказал Сергей, а она обиделась, чем ужасно его рассмешила. "Ну, извини, Оля, так говорят:". На рябине за окном сидело много-много изжелта-зеленых чижиков, которые все как один, пристально смотрели в сторону леса, откуда могла вылететь смертоносная сойка. "Идиоты", - с раздражением подумала Ольга. - "Неужели я такая же?"

Нет, она во всем любила четкие и оправданные движения, традиции. Руки сами собой тянулись к медному гвоздику, на котором висело старинное деревянное сито. На чугунной сковороде шипели и румянились лучшие в Карелии оладьи. Ольга всегда была самой-самой, самой лучшей, самой любимой, самой умной! Сейчас за столом соберутся члены ее семейства, сейчас великий и единственный папа скажет в ее честь маленькую официальную речь, а Филька запросто воскликнет - " Мамочка, ты - самая лучшая!" И изумрудные свежие шишки на елках качнутся, потрясенные ее совершенством.: Это дело техники.: Или все-таки любви? Почему же он так грубо отказался от всех ее достоинств?

Северное лето поражает своей самодостаточностью. Какой бы месяц и где смог вместить в себя три сезона столь кратко и столь пышно? В первые дни августа на солнечных склонах полян и тропинок, валунов и болот, как женские соски напрягаются ягодки земляники, и тут же, в знак великой борьбы полов, из-под земли вылезают первые боровики, подосиновики, подберезовики, со своими толстыми ножками и фаллическими сжатыми шляпками. Их армия шла в атаку, а землянички уступали зрелым бальзаковским ягодам черничника, а потом среди неподдающихся изъянам груздей шла поздняя брусника, и тут же на коварных болотах завлекающая клюква. Миллионы опят осыпали пни, и повсюду для избранных метали искорки ягоды лесной ежевики.: Пятого августа озеро прогревалось, и его колонисты высыпали на берег, смрадно и терпко пахли баньки, визг разносился вдоль леса, потом тихо вспыхивали костры, а после лишь печные трубы разносили дымок далеко по лесным далям: Тишина, одиночество, да томик Николая Кузанского: Лошадка отвозит сосновый гробик на заброшенное кладбище. От рождения до смерти - две недели: Оладья золотились и подпрыгивали на сковородке: Ольга переворачивала их деревянной лопаткой, и думала об этой северной поспешности, пропитавшей ее организм. Влюбилась, удивилась: а лето кончилось:. Восемнадцать месяцев - роскошь - непозволительная для северной природы.

Календарь знал свою правду, и по нему на дворе стояло какое-то августа. Именно так она подумала, когда все сели за стол - "какое-то августа", а потом сама по себе всплыла дата - восьмое. "А у моей ближайшей подруги - десятое". - "Очень просто, между Хиросимой и Нагасаки", - он улыбнулся. Самое страшное при разлуке с любимым - сравнение. Каким ты был, каким ты стал. В воспоминаниях улыбка, лучики морщинок возле глаз, беззащитность и сила, сегодня - алмаз, разрезающий стекла. Закрываешь глаза, и перед тобою вспышки воспоминаний, между которыми единая связующая нить цвета, запаха, света, а потом - другой. Не тот, не тот! В руках истерично заплясала вилка. Кто Вам целует пальчики? Много ли она знала о нем, кроме этого интервала между ядерными взрывами. Лев, дракон.: Где-то когда-то рожден, воспитан.: Разве она держала это в голове, когда держала совсем другое. Она вообще не думала ни о чем, кроме секса.

Днем после обеда они сидели с сыночком на пристани, и Филькино костлявое плечико трогательно умещалось в Олину подмышку. Филька предложил - "Поговорим ни о чем?" Так с его раннего детства они называли свои мечты и секреты. - "Только не очень", - попросила Ольга. - "У тебя есть большие тайночки?" - "Уже, кажется, нет:" - "Но мы поедем в сентябре в Испанию?". Серое озеро качалось перед ними как плохо натянутая простыня. Филька был медиумом. "Чтобы ни случилось - поедем!" - "Я уже учу испанский: Ja trabahos an la taljer! А восклицательный знак надо поставить спереди и вверх ногами!" За ними ласково наблюдал огромный дом и лодочный сарай, и лес, в котором она знала каждый поросший ягелем валун, каждую кочку сфагнума, под которой в положенный день и час должен вырасти белый гриб, и каждый островок черничника, и каждую тропинку. В каком безумии нужно было пребывать, чтобы запустить в этот мир огромного полковника со стальными глазами, асфальтного человека, с его тщательно скрываемым провинциальным акцентом и ошибками в ударениях! "Я почему-то очень ждал тебя каждый вечер", - тихо рассказывал Филька и теребил дешевый серебряный образок равноапостольной Ольги, который она всегда носила на теле. - "Мне снились про тебя страшные сны:" - "Дрожь земли затащила меня под землю:." - "Ты не смейся, я видел, как тебя хочет убить ужасный дядька:" - "Какой?" - "Ты только не смейся, похожий на Штирлица:". "Значит, Штирлиц хотел меня убить?" - "Вы ехали на машине. А потом он вынул револьвер, такой огромный с круглым барабаном. Понимаешь, мама, не пистолет, а револьвер. Я закричал тебе - "Беги, мама, беги!" Ты выскочила из машины прямо на Ленинский проспект и побежала к дому, а он стрелял тебе в след, пока в барабане не кончились патроны, тогда он бросил револьвер на землю и начал топтать его ногами и тоже кричал, только я не помню, что:."

В золотистых предвестниках сумерек от берегов стали отчаливать черные лодочки, кажущиеся против света плоскими как фигурки из театра теней.

Жалко нет папы, мы бы устроили вечернюю рыбалку?

А деда не ездит? - спросила Оля и сама усмехнулась, представляя Генриха с удочкой.

Мамочка, на лодках не ездят, а ходят, - Филька поцеловал ее плечо.

Это был самый нежный мальчик для мамы, мальчик достаточно поздний, в которого было вложено столько любви и страсти, что иногда Ольге даже казалось, что она перебарщивает, развивает Эдипов комплекс, растит маменькиного сынка. Но стоило ей всерьез задуматься над Филькиным нежным характером, как тут же приходили соседи, которым ребенок поджег балкон, потом папин сотовый телефон оказывался разломанным и спрятанным под ванну, а однажды ребенка и Полкана возвращали домой с помощью милиции. В тот раз, обидевшись на друга, он пешком с чужой дачи отправился в Москву.

"А если бы я тебе сказал, что ты больше никуда не уйдешь?" - "Ну, мы же договаривались не обсуждать:" - "Что-то меняется в процессе отношений. Ты говоришь мне такие слова, ты делаешь такие вещи, а потом встаешь и едешь домой: Я не понимаю" - " Ты делаешь все тоже самое. Другого не может быть. Я иначе не могу:. У меня маленький сын" - "Да, да, да: Сын - это самое главное, но не для того, чтобы им прикрываться". Она всегда гнала прочь попытки таких объяснений, да и разве могло бы быть, чтобы Филька клеил свои рыцарские замки не с Игорем, чтобы не втроем они ходили за грибами, чтобы не в их супружескую кровать залезал малыш воскресными утрами, предваряя свое появление стуком босых пяток по коридору.

"Чего ты от меня хочешь?" - несколько раз повторил Сергей во время их безобразного расставания. Оля отвесила банальное - "Я люблю тебя", а он расхохотался. "О чем ты говоришь? Какая, Оля, любовь? Чего ты от меня хочешь?" - "Я хочу, чтобы все было, как раньше:" - "Нет, Оля, этого уже не будет" - "Почему?" - "Проанализируй и сама поймешь:.".

К ним бесшумно подошла мама.

Сумерничаете? Соскучились?

Садись с нами, - улыбнулась Оля.

Майя присела на корточки:

Жалко, что Игорек не нашел времени, мы с папой хотим разобрать дедушкин сарай, пока еще не все доски сгнили. Пойдет на топку.

А как же "перпетуум-мобиле"? - ужаснулся Филька.

А знаешь, зачем мы его придумали? Гадюк было полно, мы боялись, что ты там будешь играть:

Ну, еще бы, этот вечный двигатель вызвал у меня такой пиетет, я и смотреть в ту сторону боялась, чтобы не приведи бог не сломать.

Филька вскочил на ноги. "Осторожно", - хором крикнули женщины. На глазах у ребенка навернулись слезы, и нижняя губа смехотворно и жалобно выехала вперед.

Так, значит, в сарае ничего нет?

Ничего - понятие несуществующее, - сдерживая смех, сказала Оля. Обычно Филька благоговел перед философскими сентенциями.

Но вечного двигателя там нет!

Значит, там есть нечто большее! Пошли! - Ольга встала, отряхивая шорты от кусочков прилипшей коры, - мам, где ключи от лодочного сарая.

За двадцать пять лет папоротники и хвощи разрослись как в парке динозавров, под кронами огромных елей было совсем темно. Наверное, солнечные лучи не попадали сюда даже в самые ясные дни. Филька насторожился и вцепился в Ольгины шорты. "Штаны с меня снимешь, герой!" - "А если гадюка на нас набросится?" - "Если она услышит наши шаги, она бросится спасать свою жизнь, а не покушаться на наши ноги".

Смотри, - сказал Филька дрогнувшим голосом, - тут жабы и мухоморы!

Ну и что?

Ведьмин лес!

Филя, мы в ста метрах от озера.: Какой лес?

А зачем старый Пекка строил лодочный сарай в ста метрах от леса?

Хороший вопрос!

Приступочка, изображавшая крылечко, сгнила напрочь. Едва Оля поставила ногу, как тут же провалилась в рыхлую живую труху, Филька истошно заорал, несчастная муравьиная армия бросилась врассыпную, мужественные няньки тащили драгоценные белые яйца, где-то под Ольгиной ногой билась в предсмертной агонии королева.

Смотри, - устыдила Оля ребенка. - Вот кому бы орать! Я им всю жизнь испортила.

Ну и что жизнь, я-то как испугался!

Замок был укутан целлофановым пакетом, но все равно проржавел, и в складках пакета скопилась красно-рыжая ржавая вода. Несколько лет назад над могилой Пекки на городском кладбище совершили надругательство, - памятник был повален на бок и исчерчен свастиками. Майя ужасно плакала, а бабушка Хельма с ужасным хладнокровием сказала, что хорошо, что это досталось лишь на долю гранита - "Граниту не надо бояться и прятаться". Наверное, лишь она отчетливо понимала, почему в последние годы жизни старик прятался в папоротниках. Береговая тропинка делала поворот к озеру, и не нужно было каждый раз здороваться с проходящими дачниками. Очень многие поселились на берегу задолго до войны. Пекка прятался за лодочным сараем, Ольга за Филиппом, Филипп за мамой, а Генрих в последние годы в пятницу вечером доставал из деревянной шкатулочки какой-то маленький темный предмет и тихо уходил из дома. "Ты знаешь, Ольгуш, там у него шапочка!" - изумлялась Майя. Так прятался Генрих. Сергей, очевидно, спрятался за свою честь офицера. Румынский офицер денег не берет.

Ключ, наконец, справился с замком, но они еще долго тянули на себя осевшую дверь, разбухшую и растрескавшуюся под северными непогодами. Справа от входа было окно, и Оля тут же содрала с него еле державшийся фанерный ставень, и свет, какой никакой, пронзил узкое туловище сарая. Филипп опять завизжал, на этот раз от восторга. Все было завалено вещами, отжившими свой век. Вечный двигатель рассыпался на бильярдные кии, размочаленные мишени для дарца, непарные водные лыжи, коробки с детскими игрушками, пачки перевязанных крест накрест журналов. У кресла качалки не было одной ручки, из приоткрытой пасти чемодана слюнями свисали пляжные платья. "Когда и кто успел натащить сюда столько барахла?" - удивилась Оля.

Мам, можно я буду тут играть?

Во что?

В жизнь! - удивленно ответил малыш, - а чьи это были игрушки?

Мои, потом раньше сюда часто приезжали твои финские кузены, наверное, многое и от них:

Ага! Тут есть такие:. Совсем не наши, их и сейчас не купишь: - Филька ковырялся в коробке, - смотри! Мне это как раз нужно!

Оля растерянно смотрела на маленький предмет, которым восторженно размахивал Филька, - это был белый микроавтобус.

Смотри, тут все дверцы открываются, а вот-вот и его водитель.

Покажи: